Г. Р. Державин о назначении поэта

    Гаврила Романович Державин вступил в литературу уже немолодым, много повидавшим человеком со стихами, говорившими о бренности жизни, о смерти и бессмертии. И закончил путь монументальным восьмистишием, одой “На тленность”. Он написал оду за два дня до кончины и подтвердил этим, что остался поэтом в мире до гробовой доски.
    Многие современники Державина считали его придворным поэтом. Но он никогда таковым не был, несмотря на попытки склонить его к этому (вспомним безуспешное увещевание поэта А. В. Храбровицким, статс-секретарем Екатерины II), Державин не мог стать ручным стихотворцем хотя бы из-за своего горячего нрава. “В правде черт”, — говорил он сам о себе. Характер заставлял его наперекор вельможам и царям говорить “истину... с улыбкой”.
    Ясно, что без простодушной улыбки, себе на уме, царям ничего не скажешь. А Державин говорил и умел, пусть не всегда, добиваться своего, зная, что правда на его стороне. В сознании своей правоты он обращался в стихах в Богу, к Высшему Судии.
    Находясь под судом после тамбовского губернаторства, в оде “Величество Божие” он создает гимн во славу Творца, но не может не воскликнуть:
    
    Но грешных пламя и язык
    Да истребит десницы строга!
    
    Эта мысль была почерпнута поэтом из одного из псалмов книги Давида. После счастливого оправдания Державин обращается еще к одному псалму, “Милость и суд воспою Тебе, Господи”, и под гнетом мучающих его размышлений о суде и справедливости поэт вновь и вновь развивает излюбленную тему, используя ту же неисчерпаемую книгу Давида.
    В переложении очередного псалма, “Истинное счастие”, он вновь обрушивается на “беззаконников”:
    
    Они с лица земли стряхнутся,
    Развеются и разнесутся,
    Как ветром возметенный прах.
    
    Используя псалом в стихотворении “Радость о правосудии”, Державин говорит:
    
    Да правый суд я покажу,
    Колеблемы столпы земные
    Законом Божьим утвержу...
    
    В переложении из псалма “Доказательство творческого бытия” поэт рисует величественную картину мира:
    
    Небеса вещают Божью славу...
    Нощи нощь приносит весть...
    
    Охватывая в воображении как бы сразу все мироздание, бездны и выси, поэт словно стремится взлететь туда, где можно дышать полно, не боясь ледяного и разреженного воздуха. Но это удавалось ему далеко не всегда.
    А если удавалось, то оттого, что ногами он всегда крепко стоял на земле.
    Его чеканное (через Юнга восходящее еще к библейскому) “я червь — я Бог” было и метафорой, рисующей образ самого поэта. Ведь о том же позднее говорит и Пушкин, являя поэта, погруженного в “заботы суетного света”, но с душой, готовой встрепенуться, как “пробудившийся орел”.
    Державин искренне полагал, что поэт призван изобразить человеческую душу, словно художник-акварелист, не отрывающий от листа бумаги кисти, пока рисунок не закончен. Это удалось ему в оде “Бессмертие души”:
    
    Как червь, оставя паутину
     И в бабочке взяв новый вид,
    В лазурну воздуха равнину
    На крыльях блещущих летит,
    В прекрасном веселясь убранстве,
     С цветов садится на цветы:
    Так и душа небес в пространстве
    Не будешь ли бессмертна ты?
    
    Определив в “Доказательстве Творческого бытия” гармонию мироздания как главный аргумент Божьего присутствия в мире, Державин живописует его картины с лирическим удивлением перед Творением, перед грозной и прекрасной его тайной, а не просто как созерцатель:
    
    В тяжелой колеснице грома
    Гроза, на тьме воздушных крыл,
     Как страшная гора несома,
    Жмет воздух под собой, — и пыль
     И понт кипят, летят волнами,
    Древа вверьх вержутся корнями,
    Ревут брега и воет лес...
    
    Позднее в “Памятнике” поэт записывает себе в заслугу умение “в сердечной простоте беседовать о Боге” в полной уверенности, что:
    
    Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
    Металлов тверже он и выше пирамид;
    Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
    И времени полет его не сокрушит...
    
    Одой “Бог” он начинает свое собрание сочинений. Державин всегда отмечал первостепенность для стихотворца религиозной поэзии.
    В своем “Рассуждении о лирической поэзии” Г. Р. Державин писал: “В духовной оде удивляется поэт премудрости Создателя, в видимом им в сем великолепном мире чувствами, а в невидимом — духом веры усматриваемой; хвалит провидение, славословит благость и силу Его”.
    У самого Державина Бог — это песнь, и восхищенное любование перед Создателем и созданием, и своеобразный лирический символ веры. Осмыслив изложенные моменты из творческого поэтического наследия Г. Р. Державина, можно утверждать, что назначение поэта он видел прежде всего в посредничестве его между Создателем и людьми. Державинские представления о поэзии и поэте вобрал в свое творчество великий Пушкин, явление которого само по себе подчеркнуло правоту державинского гения. Державин благословил Пушкина как прекрасное будущее России, которое еще с большей лукавинкой улыбалось царям, отстаивая правду на земле, еще более откровенно говорило с Богом и людьми о смысле бытия.
    В завершение хочу вновь вернуться к оде “На тленность”, которой Г. Р. Державин закончил свой творческий и жизненный путь. Ее текст на грифельной доске, написанный рукой поэта за два дня до смерти, постепенно тускнел и осыпался, подтверждая свойства “реки времени”. Но звуки его лиры еще слышны, вера в слово крепка, и по-прежнему величественно, красноречиво и прекрасно говорит нам о бессмертии души, об истине и Боге “старик Державин”.