Психологизм лирики А.А. Ахматовой

     Лирика Ахматовой периода ее первых книг («Вечер», «Четки», «Белая стая») — почти исключительно лирика любви. Ее новаторство как художника проявилось первоначально именно в этой традиционно вечной, многократно и, казалось бы, до конца обыгранной теме. Новизна любовной лирики Ахматовой бросилась в глаза современникам чуть ли не с первых ее стихов, но, к сожалению, тяжелое знамя акмеизма, под которое встала молодая поэтесса, долгое время как бы драпировало в глазах многих ее истинный, оригинальный облик и заставляло постоянно соотносить ее стихи то с акмеизмом, то с символизмом, то с теми или иными почему-либо выходившими на первый план лингвистическими или литературоведческими теориями.
     Еще в 1920-х годах Б. Эйхенбаум высказал соображение о «романности» ахматовской лирики, о том, что каждая книга ее стихов представляет собой как бы лирический роман, имеющий к тому же в своем генеалогическом древе русскую реалистическую прозу.
     О «романности» лирики Ахматовой интересно писал и Василий Гиппиус (1918). Он видел разгадку успеха и влияния Ахматовой (а в поэзии уже появились отголоски ее творчества) и вместе с тем объективное значение ее любовной лирики в том, что эта лирика пришла на смену умершей или задремавшей в то время форме романа. И действительно, рядовой читатель может недооценить звуковое и ритмическое богатство таких, например, строк: «И столетие мы лелеем еле слышный шорох шагов», но он не может не плениться своеобразием этих повестей-миниатюр, где в немногих строках рассказана драма. Такие миниатюры — рассказ о сероглазой девочке и убитом короле (стихотворение «Сероглазый король») и рассказ о прощании у ворот (стихотворение «Сжала руки под темной вуалью...»), были напечатаны в первый же год литературной известности Ахматовой.
     Потребность в романе — потребность, очевидно, насущная. Роман стал необходимым элементом жизни, как лучший сок, извлекаемый, говоря словами Лермонтова, из каждой ее радости. В нем увековечивались сердца с непреходящими особенностями, и круговорот идей, и неуловимый фон милого быта. Ясно, что роман помогает жить. Но роман в прежних формах, роман, как плавная и многоводная река, стал встречаться все реже, стал сменяться сначала стремительными ручейками («новелла»), а там и мгновенными «гейзерами». Примеры можно найти, пожалуй, у всех поэтов: так, особенно близок ахма- товской современности лермонтовский «роман» «Ребенку», с его загадками, намеками и недомолвками. В этом роде искусства, в лирическом романе-миниатюре, в поэзии «гейзеров» Анна Ахматова достигла большого мастерства. Вот один из таких романов:
     Как велит простая учтивость,
     Подошел ко мне, улыбнулся.
     Полуласково, полулениво
     Поцелуем руки коснулся.
     И загадочных древних ликов
     На меня посмотрели очи.
     Десять лет замираний и криков.
     Все мои бессонные ночи
     Я вложила в тихое слово
     И сказала его напрасно.
     Отошел ты.
     И стало снова
     На душе и пусто и ясно.
     На этом роман окончен. Трагедия десяти лет рассказана в одном кратком событии, одном жесте, взгляде, слове. Нередко миниатюры Ахматовой были, в соответствии с ее излюбленной манерой, принципиально не завершены и походили не столько на маленький роман в его, так сказать, традиционной форме, сколько на случайно вырванную страничку из романа или даже часть страницы, не имеющей ни начала, ни конца и заставляющей читателя додумывать то, что происходило между героями прежде.
     Хочешь знать, как все это было? —
     Три в столовой пробило,
     И прощаясь, держась за перила,
     Она словно с трудом говорила:
     «Это все... Ах, нет, я забыла,
     Я люблю вас, я вас любила
     Еще тогда!..
     Возможно, именно такие стихи наблюдательный Василий Гиппиус и называл «гейзерами», поскольку в подобных стихах-фрагментах чувство действительно как бы мгновенно вырывается наружу из некоего тяжкого плена молчания, терпения, безнадежности и отчаяния. Стихотворение «Хочешь знать, как все это было?..» написано в 1910 году, то есть еще до того, как вышла первая ахматовская книжка «Вечер» (1912), но одна из самых характерных черт поэтической манеры Ахматовой в нем уже выразилась в очевидной и последовательной форме. Ахматова всегда предпочитала «фрагмент» связному, последовательному и повествовательному рассказу, так как он давал прекрасную возможность насытить стихотворение острым и интенсивным психологизмом; кроме того, как ни странно, фрагмент придавал изображаемому своего рода документальность: ведь перед нами и впрямь как бы не то отрывок из нечаянно подслушанного разговора, не то оброненная записка, не предназначавшаяся для чужих глаз. Мы, таким образом, заглядываем в чужую драму как бы ненароком, словно вопреки намерениям автора, не предполагавшего нашей невольной нескромности.
     Нередко стихи Ахматовой походят на беглую и как бы даже «необработанную» запись в дневнике:
     Он любил три вещи на свете:
     За вечерней пенье, белых павлинов
     И стертые карты Америки.
     Не любил, когда плачут дети,
     Не любил чая с малиной
     И женской истерики.
     Иногда такие любовные «дневниковые» записи были более распространенными, включали в себя не двух, как обычно, а трех или даже четырех лиц, а также какие-то черты интерьера или пейзажа, но внутренняя фрагментарность, похожесть на «романную страницу» неизменно сохранялась и в таких миниатюрах:
     Там тень моя осталась и тоскует,
     Все в той же синей комнате живет,
     Гостей из города за полночь ждет
     И образок эмалевый целует.
     И в доме не совсем благополучно:
     Огонь зажгут, а все-таки темно...
     Не оттого ль хозяйке новой скучно,
     Не оттого ль хозяин пьет вино
     И слышит, как за тонкою стеною
     Пришедший гость беседует со мною.
     В этом стихотворении чувствуется скорее обрывок внутреннего монолога, та текучесть и непреднамеренность душевной жизни, которую так любил в своей психологической прозе Л. Толстой.
     Особенно интересны стихи о любви, где Ахматова — что кстати, редко у нее — переходит к «третьему лицу», то есть, казалось бы, использует чисто повествовательный жанр, предполагающий и последовательность, и даже описательность, но и в таких стихах она все же предпочитает лирическую фрагментарность, размытость и недоговоренность. Вот одно из таки стихотворений, написанное от лица мужчины:
     Подошла. Я волненья не выдал,
     Равнодушно глядя в окно.
     Села, словно фарфоровый идол,
     В позе, выбранной ею давно.
     Быть веселой — привычное дело,
     Быть внимательной — это трудней...
     Или томная лень одолела
     После мартовских пряных ночей?
     Утомительный гул разговоров,
     Желтой люстры безжизненный зной
     И мельканье искусных проборов
     Над приподнятой легкой рукой.
     Улыбнулся опять собеседник
     И с надеждой глядит на нее...
     Мой счастливый богатый наследник,
     Ты прочти завещанье мое.