«В стихах возвышенный и в сердце благородный» (размышления о поэзии Е.А. Баратынского)

     Обычно по телевизору к первому сентября демонстрируют кинофильм «Доживем до понедельника». Этот фильм помог мне впервые обратить внимание на такого поэта, как Е. А. Баратынский. В фильме учительница литературы говорит, что это второстепенный поэт-. Помнится, главный герой не согласился с ней. Не соглашусь и я.
     Познакомившись с поэзией Баратынского, я поразилась мудрости и высокой нравственности его стихов, глубине и музыкальности их. «Гармонии таинственная власть» покорила меня. В наше время мало кто читает Баратынского, хотя современники отмечали даже в его ранних произведениях «стройность и зрелось необыкновенную».
     «Зрелость необыкновенная» юного поэта удивляет и сейчас. Двадцатилетним он достигает таких поэтических открытий, к которым иногда даже крупные поэты приходят только в итоге творческого пути:
     Не вечный для времен, я вечен для себя:
     Не одному ль воображенью
     Гроза их что-то говорит?
     Мгновенье мне принадлежит,
     Как я принадлежу мгновенью!
     У многих поэтов мы встречаем размышления о скоротечности человеческой жизни. Но в двадцать лет написать о том, что вечность несет в себе нечто ужасающее лишь для одного «воображенья», — вот что поразительно! Ощутить себя частицей вечности, не страшиться пуститься в плаванье по бесконечному потоку времени — обычно поэты заканчивают этим, а он начал...
     Необычна и любовная лирика Баратынского. Конкретные и разнообразные ситуации раскрывают историю сложных человеческих отношений. В его любовных элегиях нет мечтательной меланхолии. Его лирика драматична: разлука, разрыв между героями — наиболее часто встречающийся мотив.
     Расстались мы; на миг очарованьем,
     На краткий миг была мне жизнь моя;
     Словам любви внимать не буду я,
     Не буду я дышать любви дыханьем!
     Я все имел, лишился вдруг всего;
     Лишь начал сон... исчезло сновиденье!
     Одно теперь унылое смущенье
     Осталось мне от счастья моего.
     Поражает тончайший психологизм, с которым описываются зарождение любви и ее развитие и угасание:
     Прости ж навек! Но знай, что двух виновных,
     Не одного, найдутся имена
     В стихах моих, в преданиях любовных.
     И хотя Пушкин предсказывал ему успех на поприще «эротической» поэзии, для Баратынского любовь — это прежде всего духовное единение:
     Есть что-то в ней, что красоты прекрасней,
     Что говорит не с чувствами — с душой...
     Любовь для поэта равновелика жизни:
     Меж мудрецами был чудак:
     «Я мыслю, — пишет он, — итак,
     Я, несомненно, существую».
     Нет! любишь ты, и потому
     Ты существуешь, — я пойму
     Скорее истину такую.
     В стихах Е. А. Баратынского часто встречаются такие самооценки: «Мой дар убог, и голос мой не громок...», «Не ослеплен я Музою моею...», «...я не гений...». Не из желания покрасоваться говорит это поэт, его признания предельно искренни. В основе его поэзии лежала высочайшая нравственная требовательность к себе. Как человек думающий, ищущий, он не способен на сделку с совестью:
     Я правды красоту даю стихам моим,
     Желаю доказать людских сует ничтожность
     И хладной мудрости высокую возможность.
     Что мыслю, то пишу...
     Его уменье посмотреть правде в глаза, его своеобразная поэтическая манера, его слог, энергичный, меткий, его чуткость ко всем явлениям жизни, его мудрость, любовь к свободе, восхищение искусством — все это дорого и близко мне. Сбываются его пророческие слова:
     И как нашел я друга в поколенье,
     Читателя найду в потомстве я.
     Во мне Е. А. Баратынский такого читателя нашел.